предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава VIII

 Мне становится доступно мира постиженье...

Рабиндранат Тагор

Старый Дели просыпался рано. Едва забрезживший рассвет заставал на улицах озабоченно сновавших в поисках лучшего места торговцев молоком, фруктами, овощами, бобовыми лепешками и прочей снедью. На узких мостовых Дили-базара уже суетились босоногие, в истрепанных дхоти, с чалмами на головах муниципальные подметальщики из "неприкасаемых". Уборка городских улиц - единственная "привилегия" живущих здесь хариджан*.

* (Хариджаны - "божьи люди". Так называли конгрессисты "неприкасаемых".)

От дома доктора Ансари*, где обычно останавливались приезжавшие в Дели конгрессисты, до вице-королевского дворца, расположенного в новой части города, не больше десяти километров. Весь этот путь Ганди и сопровождавший его Джавахарлал преодолевали пешком. Февраль в Дели - лучшая пора года. Прохладный воздух напоен запахом свежей травы.

* (М. А. Ансари (1880-1936) - делийский врач, активный участник мусульманского движения в Индии, видный деятель ИНК, председательствовавший на мадрасской сессии Конгресса в 1927 году.)

Ганди и Неру шли неторопливо, большей частью молча. Махатма равномерно постукивал массивным деревянным посохом, контрастировавшим с его хрупкой фигурой. Неру в светлом шерстяном шервани шагал, чуть втянув голову в плечи, с улыбкой посматривая на полуобнаженного Ганди, а того, казалось, ничуть не смущала прохлада февральского утра: лишь кусок белого полотна опоясывал его бедра.

Изломанные пыльные переулки Старого Дели сменились широкими, прямыми улицами нового города. Недавно здесь был пустырь, а теперь на его месте стараниями лучших английских архитекторов и трудом тысяч рабочих-индийцев возведены современные благоустроенные дома для колониальных чиновников.

Дворец вице-короля, сложенный из красного песчаника, из какого Великие Моголы некогда воздвигали памятники своей власти - Красный Форт и мечеть Джами-Мазджид, - высился на холме. Джавахарлал помнил предание, связанное с этим местом. Будто бы в XIV веке по приказу жестокого завоевателя Тимура на холме была сооружена пирамида из черепов десятков тысяч убитых индийцев. Знал ли об этом лорд Хардинг, вице-король Индии в 1910-1916 годах, распорядившийся построить именно здесь резиденцию правителей страны?

Переговоры Ганди с вице-королем Индии лордом Ирвином начались 17 февраля 1931 года.

Джавахарлал приехал в Дели спустя несколько дней, вызванный, как и остальные члены Рабочего комитета ИНК, телеграммой Ганди.

Переговорам предшествовали состоявшиеся в доме Неру в Аллахабаде совещания конгрессистов с возвратившимися из Лондона участниками первой "конференции круглого стола" - Тедж Бахадуром Сапру, Сриниваса Састри, М. Джайякаром. Лидеры либералов поспешили сразу же по приезде в Индию встретиться с руководителями ИНК, словно хотели оправдаться за свое двурушничество в Лондоне.

После покаянного выступления Сриниваса Састри, удостоенного в Эдинбурге звания почетного гражданина и отблагодарившего англичан пренебрежительным отзывом об участниках сатьяграхи, либералы зачитали доклад об итогах конференции. Все еще находясь под впечатлением от призывов лондонских политиков к "всеобщему братству", Сапру и Састри убеждали конгрессистов принять участие в следующей "конференции круглого стола". Необходимо мирно урегулировать "нерешенные проблемы", взывали либералы, а пока в качестве первого шага следует прекратить кампанию гражданского неповиновения.

Слушая велеречивые, обтекаемые фразы "миротворцев", Неру с горечью думал, что они готовы согласиться на все, только бы англичане не уходили из Индии. Иначе кто оградит их от "самих индийцев, от истинной демократии, от подъема масс"?

Предложения либералов Неру отвергал с негодованием: индийцы должны быть полновластными хозяевами в своей стране. Если Лондон намеревается обсудить с ИНК вопросы о "нормализации отношений" и о будущем государственном устройстве Индии, непременными условиями для таких переговоров должны стать передача под контроль индийцев вооруженных сил и финансов и немедленный отвод британской армии из страны.

В феврале 1931 года Неру беседовал с корреспондентом американской газеты "Хартфорд тайме".

- Возможно ли достижение цели ИНК с помощью конституционных методов? - поинтересовался журналист.

- У Индии нет конституции, - отрезал Неру, - и посему говорить о конституционных методах бессмысленно.

- Не считаете ли вы, что с помощью Англии со временем все встанет на свои места?

- Нас не устраивает "со временем", нам надо сейчас. Никто из тех, кто узурпирует власть, не отдает ее по единственно доброй воле.

- Вы не верите в великодушие Англии?

- Я изучал английскую историю и ни разу не встречал в ней примеров великодушия. А потом, мы в нем не нуждаемся, - решительно закончил Неру.

Два дня совещаний с либералами показали Неру полную безрезультатность конференции в Лондоне. Однако для него было очевидным, что у правительства, беспокоившегося, как бы сатьяграха не помешала принятию нового закона об управлении Индией, появилась заинтересованность в контактах с ИНК. Кто-то из конгрессистов предложил, чтобы Ганди встретился с вице-королем и, откровенно изложив ему позицию Конгресса, выяснил, в свою очередь, планы правительства в отношении Индии. Хотя Джавахарлал усмотрел в этом предложении элементы капитулянтства, возражать он не стал, видя, что Ганди и большинство членов Рабочего комитета не исключали возможности переговоров с лордом Ирвином. То, что Ганди никогда не терял надежды убедить любого противника в своей правоте, было хорошо известно Неру...

Три недели длились переговоры Ганди с лордом Ирвином. Обычно Махатма находился в вице-королевском дворце до глубокого вечера. Невзирая на усталость и позднее время, Ганди непременно рассказывал членам Рабочего комитета о ходе переговоров. Выслушивая ежедневные отчеты Ганди, Джавахарлал склонялся к мысли, что позиция Махатмы, похоже, становилась все более компромиссной, нежели это первоначально предусматривалось. Слишком незначительными казались уступки со стороны правительства в сравнении с теми обязательствами, которые по настоянию Ганди должен был взять на себя Конгресс. Исход переговоров тревожил Джавахарлала. Он поделился своими опасениями с Ганди. Неру поддержали и другие конгрессисты. Раджендра Прасад* как-то в присутствии Ганди явно с иронией предложил предпринять какие-нибудь дополнительные меры, чтобы достигнутый компромисс не показался поражением. Тем не менее Ганди не разделял опасений товарищей. После реплики Прасада он громко рассмеялся и сказал: "Компромисс сам по себе не может превратить поражение в победу и наоборот".

* (Раджендра Прасад (1884-1963) - выдающийся деятель освободительного движения в Индии. В 1947-1948 годах избирался председателем ИНК. В 1950-1962 годах - президент Республики Индии.)

В ночь с 4 на 5 марта в доме доктора Ансари царило особое волнение: ждали Ганди с текстом достигнутого соглашения. Он появился около двух часов ночи, молча передал товарищам несколько листков, испещренных многочисленными пометками, и сел поодаль, устало откинувшись на спинку кресла. Несмотря на то, что большинство статей соглашения было хорошо известно Джавахарлалу, он внимательно просмотрел текст документа. Первая статья, как это и было решено Рабочим комитетом Конгресса, предусматривала прекращение кампании гражданского неповиновения. Взамен правительство обязалось отказаться от репрессий. Индийский национальный конгресс признавался легальной организацией. В документе сообщалось, что ИНК примет участие в очередной "конференции круглого стола".

Можно ли было расценивать достигнутое соглашение с правительством как успех ИНК? Джавахарлал с горечью склонялся к противоположному выводу. Ни одно из тех требований, с которыми они весной 1930 года начинали кампанию гражданского неповиновения, не было удовлетворено. Вынужденные уступки правительства легко сводились на нет различными условиями и оговорками.

Но полной неожиданностью для Джавахарлала явилась вторая статья соглашения, в которой витиеватыми фразами о ("гарантиях в интересах Индии" не слишком умело маскировалось стремление англичан удержать и закрепить свое колониальное господство в Индии. Прямую угрозу индийцам содержала и последняя статья, гласившая, что в случае, если Конгресс не сможет обеспечить выполнение соглашения, "правительство предпримет для обеспечения законности и порядка те меры, которые оно считает нужными".

Тягостные раздумья одолевали Джавахарлала: "Разве для этого наш народ в течение года проявлял такое мужество? Неужели этим должны были кончиться все наши славные слова и дела? А как же быть с резолюцией Конгресса о независимости, с клятвой, данной 26 января и столь часто повторяемой?"

Утром о марта 1931 года Ганди и лорд Ирвин скрепили своими подписями соглашение, получившее название Делийский пакт, или пакт Ганди - Ирвина.

Видя угнетенное состояние Неру, Ганди пытался внушить ему, что заключение пакта с англичанами пи в коем случае не означает сдачу Конгрессом прежде завоеванных позиций. Он уверял, что вызывавшие у Джавахарлала опасения статьи пакта абсолютно не противоречат избранному курсу на независимость. В конце концов, разве не укрепляет веру в будущие успехи и не свидетельствует о силе их движения то, что британское правительство впервые согласилось сесть за стол переговоров с представителями самой массовой партии Индии?

Неру стоял на своем, с упреком заявляя Ганди, что ему не по душе его манера "преподносить сюрпризы", как это было на переговорах с Ирвином, когда Ганди без согласования с конгрессистами включил в текст соглашения пресловутую вторую статью. Против ожидания Ганди добродушно согласился с Джавахарлалом и, улыбнувшись, как бы шутя заметил, что чувствует в себе "элемент неизвестного", не поддающийся контролю. Такое поведение Ганди обезоруживало Неру. Но разница в оценке Делийского пакта не отразилась на их отношениях, ставших еще более близкими после кончины Мотилала. Ганди с "неизменным терпением выслушивал все, что я хотел сказать, и всемерно старался идти навстречу моим желаниям, - вспоминал впоследствии Джавахарлал. - Это, собственно, и навело меня на мысль, что, может быть, я вместе с некоторыми коллегами сумею постоянно влиять на него в социалистическом духе, и он сам говорил, что готов двигаться шаг за шагом в этом направлении по мере того, как он ясно будет видеть перед собой этот путь. В ту пору мне казалось почти неизбежным, что он займет в основном социалистическую позицию, ибо я не видел другого способа покончить с насилием, несправедливостью, расточительностью и нищетой, которые породил существующий порядок". Вскоре, правда, Джавахарлал откажется от мысли обратить Ганди в "социалистическую веру", убедившись в серьезных различиях между идеалами Махатмы и социалистической целью, конечно, в том смысле, как ее понимал и интерпретировал сам Неру.

Не соглашаясь с Ганди в оценке пакта и видя уязвимость и непрочность достигнутого с англичанами соглашения, Джавахарлал тем не менее считал необходимым в интересах единства рядов Конгресса подчиниться решению Рабочего комитета, одобрившего пакт. Об этом Неру заявил в интервью газете "Хинду" 8 марта 1931 года. Но в том же интервью он снова повторил, что следующие переговоры с англичанами Конгресс должен вести, не отступая ни на шаг от решений лахорской сессии, требуя для Индии права "полного контроля оборонной, экономической и финансовой политики". На следующий день он выступил на митинге в Лакхнау, где выразил убеждение, что прекращение кампании гражданского неповиновения не означает мира с англичанами, а является лишь перемирием. О мире можно будет говорить только тогда, когда Индия обретет независимость. Неру признал, что далеко не все устраивает его в достигнутом с англичанами соглашении, но как солдат Конгресса он обязан проводить это соглашение в жизнь. Джавахарлал предостерег от того, чтобы перемирие не обернулось "праздным бездельем" для масс, и призвал всех индийцев-патриотов использовать вынужденную передышку для укрепления своих рядов.

Подчинившись партийному решению, Неру совершал очередную поездку по стране с тем, чтобы призвать народ к прекращению кампании гражданского неповиновения. Он разъяснял на собраниях и митингах суть Делийского пакта и удовлетворенно отмечал возрастающую дисциплинированность участников движения. Хотя далеко не каждый соглашался с политикой руководства ИНК, а многие даже критиковали действия Ганди на переговорах с лордом Ирвином и открыто высказывались против пакта, для подавляющего числа конгрессистов решение Рабочего комитета о прекращении сатьяграхи явилось законом.

Только вырвавшись на несколько дней в Аллахабад, очутившись в родных стенах, Неру понял, как он устал. Произошло то, что он сам иронически называл "незначительным упадком сил". Здоровье стало ухудшаться еще в тюрьме: донимали головные боли, мучила бессонница. Потрясение, вызванное кончиной отца, постоянное нервное напряжение, в котором он пребывал, ожидая конца переговоров в Дели, дали себя знать. Впрочем, крепкое в своей основе физическое здоровье Джавахарлала, его, казалось, неиссякаемые энергия и жизнелюбие, заботливый уход домашних помогли ему быстро забыть о недомоганиях. И уже вскоре он в сопровождении матери, жены и сестры Кришны едет на сессию Конгресса в Карачи.

Сессия открылась 27 мая 1931 года. На ней председательствовал Валлабхаи Патель, имя которого получило широкую известность после успешно проведенной им сатьяграхи в Гуджарате.

"Сессия Конгресса в Карачи впервые проводилась под открытым небом, - вспоминал Р. Прасад. - После заключения пакта Ганди - Ирвина в соответствии с его условиями большинство сатьяграхистов было выпущено из тюрьмы, и многие из них присутствовали на сессии... Сессия Конгресса в Карачи приняла две основные резолюции. Первая ратифицировала пакт Ганди - Ирвина, а во второй излагались принципы программы, которой следовало придерживаться после достижения независимости, и упоминалось об экономической свободе". Вторую резолюцию подготовил Джавахарлал. Помимо требований о предоставлении индийскому народу общедемократических свобод, ликвидации кастовых и религиозных ограничений, снижения налогов, отмены соляной МОНОПОЛИИ И других, в резолюции впервые содержался важный пункт, который Неру скромно именовал "небольшим шагом в социалистическом направлении", - право государства контролировать ключевые отрасли промышленности и природные ресурсы, что на деле означало их национализацию.

Подтвердив верность лозунгу "пурна сварадж" ("полная независимость"), делегаты сессии приняли решение об участии ИНК в работе второй "конференции круглого стола" в Лондоне. Единственным представителем Конгресса на конференции был выдвинут Ганди. При этом делегаты сессии исходили из рекомендаций самого Махатмы, который говорил, что "если английское правительство останется непреклонным, то численность делегации сама по себе не окажет на него никакого влияния".

После окончания сессии Неру, уступая настоянию родных и врачей, беспокоившихся о его здоровье, согласился немного отдохнуть. Он и сам испытывал острую потребность в отдыхе. "Все, что мне нужно сейчас, - это сон и другая обстановка", - признавался Джавахарлал в одном из писем к старшей сестре.

Избрав местом отдыха Цейлон, Неру так объяснил свое решение: "Индия при всей ее обширности все же не сулила реальной возможности переменить обстановку и умственно отдохнуть, ибо куда бы я ни направился, я, вероятно, встретился бы с товарищами по политической деятельности, и те же проблемы стали бы преследовать меня. Цейлон был ближе всего к Индии, и поэтому я вместе с Камалой и Индирой отправился туда".

23 апреля Неру после двухдневного морского путешествия ступили на землю Цейлона и сразу очутились в вечнозеленом царстве рощ, кокосовых пальм, каучуковых и чайных плантаций.

Джавахарлал знакомится с историческими памятниками Цейлона - острова, тесно связанного с Индией общим прошлым.

Сигирия (или Сихагири, что означает "Львиная скала") - редкостный по красоте архитектурный памятник V века. Искусные руки цейлонских каменотесов по приказу царя острова придали двухсотметровой скале форму сидящего льва, передние лапы которого опираются о равнину и образуют вход, ведущий наверх. На стесанной вершине располагался царский дворец. О его былом великолепии напоминают развалины стен укреплений, бездонные колодцы, каменные изваяния женских фигур. Скальные галереи-тайники сохранили от разрушительных сил природы и людей древние росписи, поражающие нетленной яркостью и свежестью красок, точностью пропорций, красотой и изяществом человеческих фигур. Такие же чарующие женские лица с ласково-печальными глазами Джавахарлал видел в Индии на фресках пещерных храмов в Аджанте.

Побывали Неру и в древней столице Цейлона Полоннаруве. Здесь внимание Джавахарлала привлекли многочисленные "дома-статуи", предназначенные для монументальных скульптур Будды. "Дома-статуи" гармонично вписывались в рельеф местности, радуя взор совершенством и вместе с тем простотой пластических форм. Казалось, неизвестные создатели древнего города заботились прежде всего о том, чтобы в этих местах человек мог отрешиться от житейской суеты и предаваться мечтам о совершенстве мира, размышлять об учении Будды. В Полоннаруве сохранилась огромная статуя лежащего Будды, которая считалась наиболее совершенным его изображением. Будда покоится на правом боку, левая рука вытянута вдоль тела, правая подложена под щеку. У его изголовья стоит, скрестив руки на груди, любимый ученик Будды Ананда. Он ревностно охраняет сон своего великого учителя, пребывающего в нирване, отошедшего в мир "истинного бытия". Гениальному ваятелю древности удалось оживить мертвый камень: от статуи исходит благостное спокойствие и умиротворенность; лицо Будды, круглое, мягкое, доброе, расслаблено в мудрой улыбке.

Джавахарлалу особенно понравилась статуя сидящего Будды, которую он увидел в Анурадхапуре, первой столице сингальского царства в III веке до н. э. "Сильные, спокойные черты статуи Будды умиротворяли меня, придавали мне силы и не раз помогали преодолевать уныние".

В Анурадхапуре Неру показали и знаменитое дерево Бо. Это самое старое, по утверждениям, дерево в мире, возраст которого исчислялся двумя тысячелетиями, выросло из веточки дерева пипал (смоковница) из Гайи в Индии. Там, в Гайе, под сенью смоковницы индийский принц Сиддхартха Гаутама, уставший от аскетических подвигов, утомленный семилетними скитаниями, измученный сомнениями в поисках истины, внезапно "достиг просветления" и решил указать людям "путь праведной жизни". Учение принца-отшелышка, прозванного Буддой, что на санскрите означало "просветленный", стало для человечества новой религией...

Религиозное мировоззрение Неру считал "врагом ясного мышления, ибо оно основано не только на безропотном принятии неких твердых и неизменных теорий и догм, но также и на чувствах, эмоциях и страстях". Любая религия, по его убеждению, "прививает людям узость и нетерпимость, легковерие и суеверие, эмоционализм и иррационализм. Она замыкает и ограничивает ум человека и порождает в человеке настроение зависимости, связанности". Подтверждение своей точке зрения Неру находил в индийской действительности, часто наблюдая, как сознание исключительности своей религии превращало индусов и мусульман, еще вчера добрых соседей, в смертельных врагов. Он отчетливо представлял, как религиозно-общинные распри ослабляли мощь национально-освободительного движения в Индии, как они облегчали колонизаторам борьбу с ним. Видя в религии "реакционную силу, противостоявшую изменениям и прогрессу", сознавая ее опасность для будущей свободной и демократической Индии, о которой он мечтал, Джавахарлал не раз обращался к соотечественникам с призывом "освободиться от этого узкого религиозного мировоззрения, от этой безумной склонности к сверхъестественным и метафизическим спекуляциям, от этого расслабляющего влияния религиозно-обрядового и мистического эмоционализма на дисциплину ума, которые мешают нам понять самих себя и весь мир".

Критическое отношение Неру к религии вместе с тем не уводило его от вопроса, который он часто задавал себе: "Как религия могла быть столь большой силой и приносить мир и утешение бесчисленным страждущим душам?" В поисках ответа на этот вопрос Джавахарлал обращался к истории мировых религий, изучал Библию и Коран, заветы Будды и его еще более аскетичного и ортодоксального современника, основателя джайнизма Махавиры. Без этого Неру не смог бы свободно чувствовать себя в общении с соотечественниками - представителями многих религий и сект - индусами и мусульманами, сикхами и парсами. Не зная того, что духовно разъединяет и что сближает людей разных вероисповеданий, невозможно сплачивать их на борьбу с общим для всех индийцев врагом - британским империализмом.

Джавахарлала всегда привлекали исторические личности, оказавшие сильное воздействие на человеческие умы. К таким личностям он относил и Будду, причем не сомневался в реальности его существования и возражал против его обожествления. Проповеди Будды Неру воспринимал не как религиозные догмы, а как наставления много испытавшего в жизни мудрого человека, который "опирается на разум, логику и опыт". Близки Джавахарлалу были и советы Будды о самовоспитании и самосовершенствовании человека. Он часто вспоминал его изречение: "Даже бог не может превратить в поражение победу человека, который поборол самого себя".

Приветливо встретили Неру жители города Канди, потомки тех мужественных и свободолюбивых сингалов, которые в начале XVIII века нанесли поражение войскам колонизаторов и в течение десяти лет героически отстаивали свое маленькое независимое государство в самом центре захваченного Великобританией Цейлона. Понимая, что именно здесь от него, непосредственного участника антиколониального движения в Индии, с нетерпением ждут рассказа о последних событиях, Джавахарлал выступил перед горожанами. Он произнес первые фразы, простые, лишенные обтекаемых формулировок, и сразу почувствовал напряженное внимание к себе обступивших его людей. Откровенно, как с близкими друзьями, он поделился с ними мыслями об успехах и трудностях освободительного движения в Индии, рассказал о последней сессии ИНК и о принятых на ней решениях, особо подчеркнув необходимость социальных и экономических преобразований в Индии и на Цейлоне после достижения ими независимости.

Сердечный прием ожидал Неру и в Коломбо. Джавахарлал никак не мог привыкнуть к приветствиям в свой адрес, нередко переходившим в славословие. Постоянное напоминание о заслугах Неру в освободительном движении, которые он сам оценивал более чем скромно, вызывало у него острое чувство неловкости. Поэтому, благодаря цейлонцев за гостеприимство, оказанное ему и его семье, Неру постоянно подчеркивал, что относит проявленные к нему уважение и восхищение к тем миллионам индийцев, которые самоотверженно борются за независимость родины и находиться в рядах которых он считает честью для себя.

Неру не покидало хорошее настроение, особенно радовало его заметное улучшение здоровья жены. Он, казалось, совсем забыл о причине, вынудившей его отправиться на Цейлон, и не замечал, как его жизнь снова обрела напряженный ритм - встречи, беседы, споры, выступления, переписка с многочисленными корреспондентами в Индии, в Европе (ежедневно Джавахарлал отправлял около 25 писем и почтовых открыток)...

Как-то в Коломбо Джавахарлал поздно вечером вернулся в гостиницу усталый. Тихо, стараясь не разбудить спящих Камалу и дочь, он прошел к себе в комнату, разделся, лег в постель и вскоре забылся в тяжелом сне. Очнулся он на жестком полу; с тревожным удивлением ощущая во рту солоноватый привкус крови, провел рукой по мокрому лицу и, задев ссадину, поморщился от боли. Первое, что бросилось Неру в голову и заставило вскочить на ноги, - это мысль о нападении. Нет, страха он не испытывал, скорее сработало сознание возможной опасности: вспомнились два угрожающих анонимных письма, полученных перед самым отъездом на Цейлон. В комнату вбежала встревоженная Камала. Увидев окровавленное лицо мужа, она лишилась чувств. Придя в себя, помогла смыть кровь, перевязала ссадину. Утром по настоянию Камалы пригласили врача. Он внимательно осмотрел Джавахарлала и, объяснив случившееся сильным переутомлением, категорически запретил ему заниматься какими бы то ни было делами.

Из Коломбо Неру на автомобиле отправились на юг острова.

Они обогнули юго-западное побережье, проехали Калутару, Галле, Матару, достигли мыса Дондра - самой южной точки острова и поездом вернулись в Коломбо. После короткого отдыха Джавахарлал посетил Джафну, город на севере Цейлона, где его особенно восторженно приветствовали темпераментные молодые тамилы*, отличавшиеся своей воинственностью и антибританскими настроениями.

* (Тамилы - народность, проживающая на юге Индии, а также в северных, восточных и центральных районах острова Цейлон.)

22 мая Неру пароходом отплыли на родину. Джавахарлал испытывал сожаление и радостное облегчение одновременно: сожалел о том, что надолго, если не навсегда, расставался с "тихой гаванью, укрытой от яростных ветров", а радовался тому, что без яростных ветров и грозовых бурь не мыслил своего существования...

По возвращении на родину Неру совершили поездку по Южной Индии. Эту поездку Неру использовал для разъяснения массам текущей политики Конгресса. Во всех своих выступлениях он подчеркивал временный характер соглашения Конгресса с британским правительством. ИНК точно выполнил условия перемирия, прекратив сатьяграху, но именно сейчас нельзя забывать о главном уроке последней кампании несотрудничества: успех немыслим без массовой, хорошо подготовленной организации волонтеров. Говоря об успехах национального движения, Джавахарлал сказал, что его радуют не столько политические, сколько моральные и психологические результаты более чем десятилетней борьбы индийского народа за независимость. Теперь индиец, находясь за границей, не чувствует себя, как прежде, рабом, не испытывает унижения за свою родину. Он исполнен сознания будущей неизбежной победы, и окружающие проникаются уважением к его свободолюбию. "Желание каждого человека жить в мире, и мы хотим мира, - всюду повторял Неру, - но только такого мира, который принесет свободу Индии".

Не доезжая Бомбея, Неру ненадолго остановились в Хайдарабаде, чтобы погостить у давнего друга их семьи, выдающейся индийской поэтессы, видной деятельницы ИНК Сароджини Найду. Здесь Камала, дав волю своему красноречию, выступила перед местными женщинами и призвала их решительнее отстаивать свои права в борьбе против некоторых консервативных обычаев предков и против порядков, устанавливаемых мужьями. Результаты призывов Камалы к эмансипации не заставили себя долго ждать: через несколько дней Неру получили письмо, в котором один хайдарабадский муж жаловался на свою супругу, отказавшуюся слушаться его сразу после того, как она побывала на выступлении Камалы.

* * *

Джавахарлал все явственнее ощущал шаткость достигнутого перемирия. Активизировалась деятельность террористических групп в Бенгалии, что явилось прямым следствием отказа властей выполнять условия Делийского пакта и освободить политических заключенных. Все напряженнее становилась обстановка в Соединенных провинциях; правительство не только не уменьшило там арендную плату и поземельный налог, что оно было обязано сделать в соответствии с Делийским пактом, но и вновь прибегло к массовому выселению крестьян. В Пограничной провинции, на северо-западе, где продолжали действовать репрессивные указы, ширилось антианглийское движение пуштунов - "краснорубашечников". Их предводитель - двухметровый гигант Абдул Гаффархан, снискавший себе необычайную популярность в народе, неукоснительно сохранял верность гандистским принципам ненасилия, за что и был прозван Пограничным Ганди.

7 июля 1931 года в Бомбее начались заседания Рабочего комитета ИНК, на которых присутствовал и Джавахарлал. Шесть дней продолжалось бурное обсуждение вопроса: какие шаги следует предпринять Конгрессу в связи с непрекращающимися нарушениями со стороны правительства и его представителей на местах условий Делийского пакта?

В дни, предшествовавшие заседаниям комитета, Неру выезжал из Бомбея в Бардоли, Пуну, Аллахабад, Дели и другие города, где разъяснял местным конгрессистам проблемы, стоявшие перед ИНК в сложившейся ситуации. "Перемирие не означает мира", - доказывал он. Правительство нарушает Делийский пакт, что чревато "политическим землетрясением". По прогнозам Джавахарлала, перемирие продлится еще три-четыре месяца. Именно этот срок он отвел для мобилизации Конгрессом всех сил. "В случае неуспеха очередных переговоров с правительством, - говорил Неру, - Конгрессу ничего не остается делать, кроме как возвращаться на прежний путь - путь войны". Если индийский народ хочет добиться свободы, он должен быть бдительным и готовым к любым неожиданностям. Этими выступлениями Неру навлек на себя гнев властей, которые поспешили обвинить его в "нарушении атмосферы мира", в подстрекательство к срыву достигнутого в Дели соглашения.

На заседаниях Рабочего комитета Неру поддержал предложение еще раз попытаться урегулировать спорные вопросы в отношениях с правительством и для этого направить Ганди в Симлу для встречи с новым вице-королем Индии лордом Уиллингдоном, о котором говорили, что он человек более жесткий и несговорчивый, чем его предшественник лорд Ирвин.

Переговоры в Симле хотя и были, по выражению Неру, "откровенными", сколько-нибудь заметных результатов не дали, да и не могли дать. На каждое обвинение конгрессистов в нарушении Делийского пакта англичане отвечали десятью контробвинениями, на выяснение и уточнение которых уходило основное время участников встречи. Ни к чему не привело и обсуждение вопроса о создании какого-нибудь органа по расследованию нарушений пакта: правительство не допускало мысли, что, кроме него, кто-то еще может осуществлять арбитраж в Индии. В традиционной для британской дипломатии манере, с холодной вежливостью и непреклонной твердостью, вице-король и его окружение дали ясно понять, что хорошо отлаженный механизм подавления будет запущен мгновенно, если какие-то действия Конгресса вызовут недовольство правительства Великобритании.

Новости из Симлы окончательно убедили Джавахарлала в неотвратимости конфликта с властями.

Время отъезда Ганди в Лондон приближалось, а руководители ИНК и сам Махатма колебались принять окончательное решение об участии Конгресса в "конференции круглого стола". Помимо сомнений в благоприятном для индийцев исходе конференции, конгрессисты высказывали обоснованное опасение: как бы в отсутствие Ганди сила народного возмущения, с трудом сдерживаемая ими и растущая по мере нарушений англичанами Делийского пакта, не выплеснулась из тесных рамок перемирия и не прокатилась стихийной грозной волной по всей стране. Ганди соглашался с ними и не хотел покидать Индию без полной уверенности в том, что как одна, так и другая стороны будут соблюдать условия перемирия. Только после второй встречи с вице-королем и обмена письмами с начальником департамента внутренних дел Индии Гербертом Эмерсоном, заручившись туманным обещанием колониальных властей не нарушать Делийский пакт и, в свою очередь, заверив их в том, что Конгресс будет воздерживаться от прямых действий до окончания переговоров в Лондоне, утром 29 августа Ганди отбыл в Великобританию. Без Ганди, единственного представителя самой массовой политической партии Индии, "конференция круглого стола" потеряла бы свой смысл и превратилась бы в сборище послушных Уайтхоллу* марионеток, представлявших разве что самих себя - раджей, махараджей, навабов**. О том, насколько британское правительство было заинтересовано в приезде Ганди в Лондон, свидетельствовал такой факт: вторая встреча Махатмы с Уиллингдоном несколько затянулась, и Ганди не успевал попасть на пароход, на борту которого уже дожидались отплытия восемьдесят семь участников конференции. Правительство выделило для Махатмы специальный поезд, который безостановочно промчался от Симлы до Бомбея: движение всех других поездов на этой железнодорожной линии было приостановлено.

* (Резиденция британского правительства в Лондоне.)

** (Титул крупных индийских феодалов-мусульман.)

Джавахарлал простился с Ганди в бомбейском порту. Они успели поговорить о многом, и теперь Неру, провожая взглядом удалявшийся пароход с одиноко стоявшим на площадке для пассажиров третьего класса Ганди, воскрешал в памяти наиболее важное из сказанного ему Махатмой. Отправляясь в Лондон без особой веры в успех, Ганди все-таки допускал возможность достижения соглашения с англичанами. В таком случае, предупреждал Махатма Джавахарлала, он вызовет в Лондон членов Рабочего комитета ИНК с тем, чтобы они приняли участие в заключительных переговорах. Ганди также сказал Джавахарлалу, что, "совершенно независимо от "конференции круглого стола" и политических проблем, Конгрессу, возможно, придется защищать права народа, и особенно крестьянства, в экономической борьбе".

Вопрос о том, не будет ли истолкована как нарушение Делийского пакта открытая поддержка Конгрессом крестьянского движения, не прекращавшегося в Индии ни на минуту и принимавшего в ряде мест формы, весьма отдаленно напоминавшие гандистское ненасилие, неотвязно беспокоил руководителей ИНК. Правда, и на переговорах в Дели, и позднее Ганди заявлял англичанам, что принятое Конгрессом обязательство приостановить кампанию гражданского неповиновения "не относится к местной экономической борьбе", то есть к антифеодальному движению в индийских деревнях, участники которого требовали закрепления за ними прав постоянной аренды и сокращения размеров ренты. Джавахарлал и другие лидеры ИНК хорошо понимали, что правительство, отнюдь не отказавшееся от намерений дискредитировать Конгресс, подорвать его влияние и снова поставить его вне закона, выжидает и ищет повод для того, чтобы осуществить свои планы. Поэтому, содействуя расширению организованной и ненасильственной борьбы крестьян за свои права, конгрессисты вместе с тем старались по мере возможности избегать конфликтов с властями. Теперь же, в отсутствие Ганди, от Конгресса требовался еще более внимательный подход, более гибкое реагирование на постоянные изменения сложной и напряженной обстановки в стране. "Хотя в настоящее время Конгресс решил неуклонно выполнять условия перемирия, - писал в те дни Джавахарлал, - все будет зависеть от позиции правительства. Если правительство не изменит свои нынешние методы, для Конгресса будет невозможным соблюдать перемирие".

Осенью 1931 года снова ухудшилось положение в Соединенных провинциях, правительство которых потребовало от арендаторов немедленной уплаты налогов и ренты. Арендаторов известили о том, что в случае неуплаты сумма будет взыскана через суд. Слушание подобных дел непременно заканчивалось тем, что тысячи людей насильственно сгонялись с земли, а принадлежавшие им скот, инвентарь, личное имущество конфисковывались властями. Отчаявшиеся арендаторы обратились за помощью к Конгрессу. Учитывая всю серьезность возникшей ситуации, Неру решил посоветоваться с Ганди. 16 октября он послал Махатме телеграмму, в которой сообщал, что вопрос о "критическом положении" в Соединенных провинциях не терпит отлагательства. Ответ из Лондона пришел через два дня. Сославшись на свою беспомощность в данном вопросе, Ганди рекомендовал конгрессистам поступать так, как они сочтут нужным.

Несмотря на то, что некоторые лидеры Конгресса колебались, склоняясь больше к тактике переговоров с правительством, Неру удалось убедить членов Рабочего комитета ИНК предоставить комитету Конгресса в Соединенных провинциях право "разрешать прекращение арендной платы и земельного налога в любом районе".

Тем временем в Лондоне продолжалась "конференция круглого стола". Как и ожидал Неру, британское правительство всеми средствами старалось свести конференцию к обсуждению мелких и второстепенных вопросов. И надо воздать должное лондонским политикам: в поставленном ими спектакле все исполнители как главных, так и эпизодических ролей были подобраны безупречно. Джавахарлал мало что знал о закулисных сторонах работы конференции, однако даже перечня состава ее участников было для него вполне достаточно, чтобы прийти к единственному выводу: "В целом они (участники конференции. - Авт.) представляли в политическом и социальном отношении самые реакционные круги в Индии. Они были настолько отсталы и реакционны, что индийские либералы, такие умеренные и осторожные в Индии, казались в их обществе прогрессивными".

Усилия Ганди, в одиночку пытавшегося добиться от участников конференции поддержки в вопросе о независимости Индии, оказались напрасными. "Оппортунизм проявлялся во всей своей красе, - с негодованием писал Неру, - и различные группы напоминали стаи голодных волков, которые рыскали вокруг в ожидании добычи - добычи, которую им должна была дать новая конституция. Даже само понятие свободы приняло форму широкого дележа мест - так называемой "индианизации", то есть предоставления большего количества мест для индийцев в армии, на гражданской службе и т. д. Никто не думал о независимости, об истинной свободе, о передаче власти в руки демократической Индии, о решении каких-либо жизненно важных и насущных экономических проблем, стоявших перед индийским народом".

В середине декабря 1931 года Ганди, исчерпав все свои аргументы и окончательно разуверившись в возможности достижения на конференции какого-либо соглашения с британским правительством, покинул Лондон и выехал на родину.

Правительство Индии, опасавшееся того, как бы возвращение Ганди не послужило поводом для массовых антианглийских выступлений, торопилось принять надлежащие меры в первую очередь в тех районах страны, где позиции колонизаторов были особенно шаткими. Новым правительственным указом по Соединенным провинциям, изданным в связи с "аграрными беспорядками", запрещалась, по существу, всякая политическая или общественная деятельность.

Джавахарлал находился в это время в Аллахабаде. Он только что вернулся из Бомбея, куда отвез заболевшую жену, и намеревался по окончании работы провинциальной конференции конгрессистов вновь отправиться в Бомбей для встречи с Ганди и участия в заседаниях Рабочего комитета. Однако сразу же после опубликования указа власти запретили Неру, председателю провинциального комитета ИНК Тассадуку Шервани и другим конгрессистам выезжать за пределы Аллахабада. В Этаву, где должны были проходить заседания конференции, поспешно перебрасывались полицейские и воинские части. Отложив проведение конференции, Неру и Шервани, которого пригласили на заседание Рабочего комитета для того, чтобы обсудить вопрос о положении в Соединенных провинциях, утром 26 декабря, невзирая на запрет властей, выехали поездом в Бомбей.

В пути Джавахарлал узнал из газет, купленных им на станции, о новом правительственном указе, на этот раз по Пограничной провинции, в соответствии с которым власти подвергли преследованиям "краснорубашечников". В газетах сообщалось об аресте руководителей движения, в том числе и Абдул Гаффар-хана. Не успел Неру обсудить с Шервани это взволновавшее его известие, как поезд неожиданно остановился, и в вагон вошли полицейские, посланные сюда для того, чтобы арестовать Джавахарлала и Шервани. Обоих отвезли в уже хорошо знакомую Неру центральную тюрьму в Наини.

28 декабря в Бомбей прибыл Ганди. От встретивших его конгрессистов он узнал о проведенных властями арестах. Все еще надеясь предотвратить конфликт с правительством, Ганди предпринял несколько попыток увидеться с вице-королем, но тот под различными предлогами уклонялся от встреч. Наконец Ганди уведомили о том, что вице-король готов принять его, но только при одном условии: на встрече не будут затрагиваться вопросы, связанные с действиями правительства в Бенгалии, Пограничной и Соединенных провинциях.

В тюрьме Джавахарлал и его товарищи недоумевали: "Почему медлят Ганди и другие оставшиеся на свободе лидеры ИНК? Неужели не ясно, что правительство твердо решило раздавить Конгресс?"

В последние дни 1931 года Рабочий комитет ИНК постановил начать с января новую кампанию гражданского неповиновения. Ганди настоял на том, чтобы кампания ограничивалась только индивидуальным неповиновением членов Конгресса.

Решение Рабочего комитета вызвало жаркие споры среди конгрессистов. Некоторые из них, находившиеся вместе с Неру в тюрьме в Наини, упрекали Ганди в излишней осторожности. Кое-кто раздраженно называл поведение Махатмы трусливым. Джавахарлал защищал Ганди, усматривая в его поступках последовательную решимость не допускать актов насилия со стороны индийцев. Не соглашался Неру и с теми, кто обвинял Ганди в том, что он далек от народа. Разве не Ганди широко распахнул двери Конгресса для простых крестьян, рабочих, ремесленников, разве не он всеми силами способствовал пробуждению национального самосознания индийцев, усилению их политической активности?

Вместе с тем Джавахарлал хорошо понимал, что ряд деятелей Конгресса, представлявших верхушку национальной буржуазии, поддержал поправку Ганди к решению Рабочего комитета, руководствуясь отнюдь не морально-этическими принципами гандистского учения. Крупная буржуазия, как и прежде, страшилась возникновения в стране революционной ситуации, ей виделись апокалипсические картины стихийного народного гнева, обрушивающегося сначала на колонизаторов, а потом на нее...

Дело Неру слушалось на открытом заседании аллахабадского окружного суда 4 января 1932 года. Не разрешив Джавахарлалу выступить с заявлением, поскольку оно, мол, носит "политический характер", судья поспешил огласить приговор. За нарушение статьи 13-й правительственного указа о чрезвычайных полномочиях властей в Соединенных провинциях Неру приговаривался к двум годам строгого тюремного заключения и к штрафу в 500 рупий (в случае неуплаты штрафа срок заключения увеличивался на шесть месяцев).

Поспешно издав четыре приказа, предоставляющие судебным органам и полиции практически неограниченные полномочия, правительство запретило деятельность Конгресса. Вне закона были поставлены все примыкавшие к ИНК организации, другие прогрессивные политические партии и группировки. В день суда над Неру были арестованы по обвинению в государственных преступлениях Ганди и председатель ИНК В. Патель. Тюрьмы вскоре уже не вмещали всех арестованных, и власти срочно сооружали временные лагеря для заключенных.

13 января власти конфисковали наряду с другими зданиями, принадлежавшими Конгрессу, и "Сварадж Бхаван". Джавахарлал со дня на день ждал, что та же участь постигнет и его дом. Однако власти, по-видимому, резонно рассудив, что выселение семьи Неру повлечет за собой новый взрыв возмущения и в без того неспокойном Аллахабаде, ограничились конфискацией и продажей автомобиля Джавахарлала.

Правительство, словно торопясь продемонстрировать "непокорным индийцам" мощь своего карательного аппарата, беспрерывно наносило жестокие удары по всем очагам национально-освободительного движения в стране. "В Индии фактически было введено военное положение,- оценивал обстановку Неру, - и Конгрессу, в сущности, так и не удалось вновь захватить инициативу или приобрести какую-либо свободу действий". И все-таки каждый день приносил Джавахарлалу новые подтверждения того, что, несмотря на репрессии и на отсутствие действенного руководства со стороны ИНК, освободительное движение в Индии ширилось, охватывая все большее число индийцев. В борьбу с колонизаторами, стремясь достойно заменить арестованных отцов, мужей, братьев, сыновей, включились индийские женщины. Мать Джавахарлала, его сестры (Камала все еще находилась на излечении в Бомбее) ездили по деревням Соединенных провинций, призывая крестьян уклоняться от уплаты ренты и налогов, пикетировали магазины, где продавались иностранные ткани, участвовали в уличных демонстрациях и митингах.

27 января Джавахарлал узнал об аресте сестер Виджайялакшми* и Кришны. Их отвезли в тюрьму в Малакке. 1 февраля суд приговорил сестер к году тюремного заключения. Джавахарлалу сообщили, что они были чрезвычайно горды вынесенным им приговором.

* (Сестра Неру Сваруп после замужества приняла имя Виджайялакшми.)

Уже находясь в окружной тюрьме в Барейли, куда Джавахарлала перевели 7 февраля 1932 года, он переслал сестрам письмо, в котором за шутливыми фразами проскальзывали восхищение мужеством Виджайялакшми и Кришны, тревога за их судьбу, желание всячески помочь им, приободрить их. Брат называл тюрьму "лучшим из всех университетов". "Только здесь, - оптимистически утверждал он, - мы начинаем ценить то малое, что с трудом замечали раньше, и поэтому радость восприятия жизни становится острее".

В конце марта 1932 года после четырнадцатимесячного перерыва Неру в письмах к дочери возобновил рассказ о важнейших событиях мировой истории. Не претендуя на всеохватность и точность изложения (суровые условия заключения не позволяли Неру иметь при себе необходимые для такой работы источники, здесь-то и пригодились тетради с выписками из прочитанных прежде книг), Неру старался живым, образным языком поведать о самом существенном, интересном и поучительном в истории человечества от его древнейших эпох до 30-х годов XX века.

Приглашая дочь вместе с ним заглянуть в прошлое - "сложную, запутанную сеть, которую трудно распутать и трудно даже всю целиком охватить взором", Джавахарлал предостерегает ее от того, чтобы воспринимать историю других стран и народов как нечто менее достойное внимания и изучения, чем история собственной страны. "История, - пишет он Индире, - не является просто летописью деяний великих мужей, королей, императоров и им подобных... Подлинная история должна заниматься не отдельными личностями, которые появляются время от времени, а людьми, которые составляют нацию, работают и своим трудом создают предметы первой необходимости и предметы роскоши, людьми, которые тысячами различных способов влияют друг на друга и взаимодействуют друг с другом".

Отношение Неру к проблемам всемирной истории свободно от тенденциозности, столь присущей трудам буржуазных исследователей, хотя он и сетовал на то, что ему подчас бывало трудно совладать с личными суждениями, или сложившимися ранее, или возникавшими при ознакомлении с новыми источниками. Не являясь профессиональным историком, Неру весьма скромно оценивал свои возможности исследователя: "Мое собственное образование было недостаточным, и историю мне преподавали в искаженном виде", - говорил он, имея в виду годы учебы в Харроу и Кембридже. Однако Неру с настойчивостью и тщательностью подлинного ученого стремится воспроизвести целостную объективную картину мира в его постоянном движении, во всем его многообразии, не отвлекаясь при этом от главной задачи, которую он поставил перед собой: "увидеть свою страну и свой век в истинной перспективе мировой истории". И Неру повествует о прошлом родины, показывая духовную красоту, неистребимое свободолюбие, мужество, богатейшие творческие возможности своего народа. Решительно возражая тем шовинистически настроенным соотечественникам, которые твердили об обособленности исторического пути, пройденного Индией, об исключительности индийской нации, о ее мессианской роли в Азии и во всем мире, Неру сопоставлял и связывал ключевые моменты в истории родины с тем, что происходило в других странах, убежденно говорил об общности мировых цивилизаций, настойчиво искал в опыте прошлого и настоящего наиболее приемлемое и полезное для будущего Индии.

С марта 1932 года до конца августа 1933 года, когда Неру вышел на свободу, он написал дочери более 170 писем-очерков по истории человечества. Эти письма легли в основу книги "Взгляд на всемирную историю", которую сестра Джавахарлала Виджайялакшми подготовила к изданию в 1934 году. Книга Неру была переведена на многие языки мира и поразила современников глубиной и занимательностью изложения. Индийские и зарубежные исследователи отдавали должное интеллекту, энциклопедической эрудиции автора, а историки Советского Союза* и социалистических стран отмечали еще и то, что трактовка Неру многих важных проблем истории свидетельствовала о несомненном влиянии на него трудов классиков марксизма-ленинизма. Это неоднократно признавал и сам Неру. "Теория и философия марксизма осветила много темных уголков в моем сознании, - писал он позднее в "Автобиографии". - История наполнилась для меня новым содержанием, марксистское толкование пролило на нее поток света, и она предстала передо мной в виде развертывающейся драмы, в которой имелись закономерность и цель, пусть даже и неосознанные. Несмотря на ужасающее расточительство и страдания в прошлом и настоящем, будущее было озарено надеждой, хотя впереди было еще много опасностей. Особенно привлекали меня в марксизме отсутствие в основном догматизма и научный подход..." Неру высказывал также убеждение, что "наиболее проницательный и острый анализ изменений, происходящих в настоящее время в мире, дают марксистские авторы". Разделял он и оценку историками-марксистами роли народных масс как основной силы исторического прогресса. Народ, утверждал Неру, всегда являлся "главным действующим лицом". В письме-очерке "Марксизм" Неру, широко использовав труды К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, изложил их взгляды на процессы развития человеческого общества и подчеркнул, что классики марксизма смотрели на историю как "на великий процесс эволюции, совершающийся посредством неизбежной борьбы классов". Неру не смог ни в 30-х годах, ни позднее отойти от буржуазно-демократических, реформистских концепций (он называл их "либеральными гуманистическими традициями"), под воздействием которых формировалось его мировоззрение. Сказалось здесь и сильное влияние на него утопических идей гандизма**.

* (Книга Дж. Неру "Взгляд на всемирную историю" была издана в СССР в 1975 году.)

** (Известный советский историк Р. А. Ульяновский, долгие годы занимающийся проблемами национально-освободительного движения, в статье, посвященной Неру, писал: "Нельзя сказать, что Неру не признавал наличия классов и классовой борьбы в стране, но он выдвигал в качестве основополагающего для политического курса государства тезис о возможности разрешения классовых противоречий путем компромисса и реформ, основанных на классовом сотрудничестве. Он был сторонником гармонического развития общества на основе сотрудничества классов. Он считал, что с помощью лишь одного убеждения можно не допустить роста влияния имущих и эксплуататорских классов в экономической и политической жизни страны".)

Эпистолярный жанр, избранный Неру для освещения основных этапов всемирной истории, позволил ему откровенно и полно изложить свои гуманистические взгляды, осмыслив уроки прошлого с морально-этических позиций.

Со страниц своих писем Неру предстает убежденным противником любых форм порабощения и угнетения человека человеком, повествует ли он о рабовладельческой эпохе, феодализме или капиталистической формации. Непримиримо его отношение к колониализму, обстоятельно и убедительно вскрывает он его губительные последствия для судеб народов Азии и Африки. Говоря о так называемой "просветительской" и "цивилизаторской" миссии колониальных держав, он пишет: "Под маской добродетели скрываются алчность, жестокость и беспринципность, и из-под овечьей шкуры цивилизации видны кровавые когти хищника". Борьба индийского народа с британским империализмом, подчеркивает Неру, "является частью великой борьбы всего человечества, стремящегося положить конец страданиям и нищете, мы можем радоваться, что вносим свою лепту, содействуя прогрессу всего мира".

Размышляя над проблемами настоящего и будущего человечества, Неру приходит к выводу, что "капитализм свое отжил и достиг стадии, когда пришло время ему уйти", однако такой уход вряд ли произойдет добровольно и безболезненно. Свидетельством тому и захват власти в Италии и Германии фашистами с их человеконенавистническими, расистскими теориями, с их бредовыми идеями о

мировом господстве. "Фашизм и нацизм поднимаются в грубом, обнаженном виде, выдвигая войну в качестве конечной цели своей политики".

Думая над тем, существуют ли в современном мире силы, способные не только противостоять империализму и фашизму, но и построить общество, свободное от угнетения и бесправия, нищеты и безработицы, экономических кризисов и войн, Неру с надеждой обращался к примеру Советского Союза. Он постоянно следил за внешнеполитической и хозяйственной деятельностью молодого Советского государства, за "изумительными и грандиозными усилиями, направленными к созданию нового мира на обломках старого". Поездка в Москву в ноябре 1927 года еще больше укрепила его симпатий к СССР, но главное, он утвердился во мнении, что Россия и Индия имеют много общего, их народам предстоит решать сходные проблемы.

Понять настоящее, не зная прошлого, невозможно, и Неру - благо времени у него в тюрьме предостаточно - внимательнейшим образом изучает историю России по всем доступным для него источникам. "Россия под властью царей" - так озаглавил он письмо-очерк, датированное 16 марта 1933 года. Из длинной вереницы российских самодержцев Неру выделяет Петра I и Екатерину II (о прочих он упоминает лишь вскользь). Интерес Неру к ним не случаен. Пожалуй, ни об одном из государственных деятелей России, кроме Ивана Грозного, не написано на Западе такого огромного количества исторических и не меньше псевдоисторических трудов и исследований, авторы которых сосредоточивали внимание прежде всего на усилиях как Петра I, так и Екатерины II, содействовать укреплению могущества России.

Воздавая должное прогрессивным сторонам деятельности Петра, Неру не забывает упомянуть о народных массах, титаническим жертвенным трудом которых была осуществлена мечта монарха о выходе России к морю и которые оставались такими же "отсталыми и угнетенными", как и прежде. Не улучшили положение народа и многочисленные "культурные и образовательные" реформы Екатерины II, стремившейся прослыть во мнении современников и потомков выдающейся просветительницей русского народа и в этом качестве завязать дружеские отношения с великим Вольтером. Показной характер благодеяний императрицы, затронувших лишь элиту русского общества, не вызывает сомнений у Неру. Вывод, к которому он приходит, делает честь любому исследователю, занимающемуся историей чужой страны: "Культура Западной Европы опиралась на определенные социальные условия. Петр и Екатерина, не пытаясь воссоздать эти условия, старались воспроизвести у себя надстройку, в результате эти преобразования, бремя осуществления которых легло на плечи народных масс, фактически укрепили крепостное право и еще более усилили самодержавную власть царя".

Но главное, что привлекает Неру в истории России, - это борьба против самодержавия: крестьянские стихийные бунты, восстание декабристов, движение народников, распространение марксистских идей, образование подлинно революционной партии во главе с В. И. Лениным.

Рассказывая о событиях 1917 года в письмах-очерках "Конец царизма в России" и "Большевики берут власть", Неру называет Великую Октябрьскую социалистическую революцию "событием огромной важности, уникальным в истории". "Хотя эта революция была первой революцией такого типа, - утверждает он, - она вряд ли долго будет оставаться единственной, ибо является вызовом другим странам и образцом для многих революционеров во всем мире. Она заслуживает поэтому тщательного изучения".

Неру убежден в том, что уроки русской революции чрезвычайно полезны для индийцев в их освободительной борьбе, поэтому он подробно останавливается на вопросах тактики и стратегии партии большевиков, руководимых В. И. Лениным. О Ленине Неру пишет с искренним восхищением: "Ленину были чужды колебания или неопределенность. Он обладал проницательным умом, зорко следившим за настроением масс, ясной головой, способностью применять хорошо продуманные принципы к меняющейся ситуации и несгибаемой волей, благодаря которой твердо придерживался намеченного курса, невзирая на непосредственно достигнутые результаты... "Мы не шарлатаны, - говорил он. - Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придется остаться в меньшинстве, - пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве" (см.: В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т.31, с. 105). И он твердо придерживался своих принципов, отказываясь идти на компромисс. Революция, которая так долго шла по течению, без руководства и без ориентиров, наконец-то получила вождя. Время создало человека!"

К истории СССР Неру подходит не только как объективный, доброжелательный исследователь, но и как вдумчивый практик: он отбирает и тщательно взвешивает все то, что может пригодиться для его Индии и сегодня, и в будущем. Отсюда его повышенный интерес к хозяйственной, национальной и культурной политике Советского государства, о чем он обстоятельно рассказывает в письмах-очерках "Союз Советских Социалистических Республик", "Пятилетка, или Русский пятилетний план", "Трудности, неудачи и успехи Советского Союза".

Не выпускает из поля зрения Неру и внешнюю политику СССР, миролюбивый и гуманный характер которой никогда не вызывал у него сомнений. "Политика Советов в отношении других стран была политикой мира почти любой ценой, ибо им требовалось время для восстановления и их внимание было поглощено великой задачей перестройки огромной страны на социалистических началах". В подтверждение своей неоднократно уже высказанной мысли о необходимости в будущем дружеского широкого сотрудничества между свободной Индией и Советским Союзом, Неру пишет: "По отношению к странам Востока - Китаю, Турции, Персии и Афганистану - Советская Россия проводила чрезвычайно великодушную политику. Она отказалась от старых привилегий царской России и старалась установить с ними дружественные отношения. Это отвечало провозглашенным ею принципам освобождения всех угнетенных и эксплуатируемых народов... Такие империалистические державы, как Англия, часто попадали в трудное положение благодаря этому великодушию Советской России, и страны Востока делали сравнение не в пользу Англии и других держав".

В своих письмах Неру не ограничивается только вопросами политической и социальной истории. Он с одинаковым увлечением и так же убедительно и емко рассказывает об истории мировой культуры и науки. Среди более чем 120 создателей духовной сокровищницы человечества, о которых пишет Неру, - Пифагор и Аристотель, Гомер и Эврипид, Платон и Сократ, Фирдоуси и Калидаса, Данте и Петрарка, Леонардо да Винчи и Рафаэль, Ньютон и Уатт, Сервантес и Шекспир, Моцарт и Бетховен, Кант и Гегель, Вольтер и Руссо, Пушкин и Гёте, Бальзак и Гюго, Достоевский и Толстой, Дарвин, Павлов, Тагор, Горький, Роллан. Размышляя о назначении культуры, ее месте и роли в жизни людей, Неру приходит к заключению: "Мы склонны забывать, что поэзия и проза и вообще культура являются монополией состоятельных классов. Поэзии и культуре нет места в хижине бедняка, они предназначаются не для пустого желудка. Поэтому наша современная культура становится отражением сознания состоятельного буржуа. Культура может претерпеть большие изменения, когда ею займется рабочий в условиях иной социальной системы, в которой у него будут условия и досуг для наслаждения культурой. Подобное изменение можно с интересом наблюдать сегодня в Советской России... Культурная отсталость Индии на протяжении нескольких последних поколений в значительной степени вызвана чрезвычайной бедностью нашего народа. Говорить о культуре людей, которым нечего есть, равносильно оскорблению. Эта язва бедности поражает даже тех немногих, кто относительно обеспечен, поэтому, к несчастью, даже эти классы в сегодняшней Индии исключительно некультурны. Сколько зла принесли нам чужеземное правление и социальная отсталость! Но даже в условиях этой всеобщей бедности и серости Индия все же способна рождать таких великолепных людей и блестящих представителей культуры, как Ганди и Рабиндранат Тагор".

Неру твердо верит в богатейшие творческие силы своего народа, пытливый ум которого обогатил мировую науку многими значительными открытиями. В Древней Индии знали секреты термической обработки железа. Индийские медики задолго до Уильяма Гарвея предсказали наличие кровообращения в организме животных и человека. Индийцы стояли у истоков современной математики. Десять индийских цифр, в том числе и знак "шунья" ("ничто") - нынешний ноль, заимствованы арабами и от них пришли в Европу. Неизвестному гениальному индийскому математику обязано человечество появлением десятичной системы счисления.

Ясно представляя себе, сколько колоссальных затрат энергии и труда потребует преодоление той вековой отсталости Индии, к которой привело ее колониальное владычество Британии, Неру понимал, что без овладения индийцами всеми последними достижениями научной мысли задача строительства новой Индии, экономически сильной и подлинно независимой, неосуществима. Он преклоняется перед безграничным могуществом современной науки: "Наука дает ответы на все большее и большее число вопросов и помогает нам понять жизнь, а следовательно, предоставляет нам возможность, если только мы захотим ею воспользоваться, зажить лучшей жизнью, направленной на достойную цель. Наука освещает неясные стороны жизни и делает нас способными видеть реальность, а не смутную неразбериху, создаваемую фантазией и глупостью".

Работа над письмами к дочери захватила Неру, и он гораздо спокойнее, чем прежде, сносил тяготы жизни в заключении. Однако было несколько дней, когда он не мог, сколько себя ни заставлял, прикоснуться к бумаге и перу.

8 апреля 1932 года в день Национальной недели памяти жертв на Джаллианвала Багх жители Аллахабада, невзирая на угрозы властей, организовали демонстрацию. На одной из улиц колонна остановилась: путь ей преградила шеренга полицейских. Некоторое время демонстранты и полицейские выжидали, безмолвно стоя друг против друга. Демонстранты в первых рядах расступились и уважительно пропустили вперед хрупкую пожилую женщину в белом сари - Сварупрани Неру. Несколько человек бережно поддерживали ее за руки. Кто-то принес стул. Сварупрани с достоинством села и бесстрашно устремила взгляд в сторону полицейских. Те наконец, словно сбросив с себя оцепенение, угрожающе размахивая бамбуковыми палками с металлическими наконечниками - латхи, бросились на демонстрантов. Дюжий полицейский ногой выбил стул из-под Сварупрани и нанес ей, уже лежавшей на земле, несколько ударов по голове. Пытавшихся защищать Сварупрани аллахабадцев жестоко избивали и увозили в тюрьму. Какой-то полицейский офицер узнал в окровавленной, безжизненно лежавшей на земле старухе вдову Мотилала Неру и, не на шутку испугавшись тех возможных последствий, которые могла вызвать смерть женщины, фамилию которой знала вся Индия, поднял ее, осторожно уложил на сиденье своего автомобиля и отвез в "Обитель радости". По городу немедленно распространились слухи об убийстве Сварупрани. Вечером того же дня толпы разгневанных аллахабадцев окружили полицейский участок и пытались разгромить его. Возникла перестрелка, в которой погибли несколько человек...

О том, что случилось с матерью, Неру узнал на третий день. Шок, испытанный им, был настолько сильным, что он не запомнил лица друга, сообщившего ему это трагическое известие, не услышал искренних, сочувственных слов товарищей. Все, что окружало его в тюрьме, куда-то внезапно исчезло. Нахлынувшее мучительное сознание собственного бессилия сменилось обжигающей рассудок яростью. Лишь неимоверным усилием воли, напряжением до боли мускулов тела Неру подавил в себе острое желание сейчас же, немедленно, круша все преграды, вырваться из тюрьмы.

Несколько дней Неру не находил себе места, тревожась за здоровье матери. Некоторое облегчение принесло ему свидание с женой и письмо, написанное материнской рукой. Понимая душевное состояние сына, Сварупрани сразу, как только начала подниматься с постели, навестила его в тюрьме.

Неру с нежностью всматривался в доброе, чуть виноватое лицо матери. Заметив бинты, видневшиеся из-под края сари, накинутого на голову, он вспомнил неровные строки ее письма к нему: "Я горжусь тем, что подверглась избиению за дело моей родины... Когда это происходило, я думала о тебе и о твоем отце и не издала ни единого звука... Мать отважного сына также должна быть хоть чем-то похожей на него..."

Едва не закончившийся трагически случай с матерью снова породил в душе Неру сомнения в истинности гандистских принципов ненасилия, приверженность которым он сохранял в течение вот уже более десяти лет. "Как бы я повел себя, находясь тогда рядом с матерью? Неужели не отвел бы руку полицейского, не поставил себя под его удары, а стоял бы в стороне, дожидаясь, когда страдания старой, немощной женщины смягчат сердца негодяев, избивавших ее?" - беспокойно спрашивал он себя и, отвечая отрицательно, ощущал, как в нем усиливалось раздражение против слепой веры в ненасилие. "Люди, страдающие во имя идеала, всегда внушали восхищение; идти на страдание во имя дела, не смиряясь, но и не нанося ответного удара, - в этом есть некое благородство и величие, которое нельзя не признать, - говорил себе Неру, но тут же добавлял: - И все же лишь тонкая линия отделяет такое страдание от страдания ради самого страдания, а этот последний вид добровольного страдания имеет тенденцию приобретать патологический и даже несколько принижающий характер. Если насилие часто бывает садистским, то ненасилие, по крайней мере в его негативных формах, грешит, вероятно, в противоположном направлении. Кроме того, всегда имеется возможность, что ненасилием станут прикрывать трусость, бездействие, а также стремление сохранить статус кво".

Неру далек от того, чтобы отвергать концепции Ганди, он считает что на отдельных этапах освободительного движения ненасилие - достаточно мощное и эффективное средство, но он уже серьезно сомневается в том, что именно ненасилие приведет индийцев к конечной цели: "Во всяком случае, какая-то форма принуждения кажется неизбежной, ибо люди, удерживающие власть и привилегии, не откажутся от них, пока их не заставят это сделать или пока не будут созданы такие условия, когда для них будет безопаснее отдать эти привилегии, нежели сохранять их". "Нынешние противоречия в обществе, - приходит к заключению Неру, - как национальные, так и классовые, могут быть устранены лишь с помощью принуждения. Разумеется, необходимо широко применять и метод убеждения, ибо, пока не будет убеждено значительное число людей, движение за социальные преобразования не может иметь реальной основы. Но по отношению к некоторым будет применено принуждение".

В июне 1932 года Неру и его товарища Говинда Баллабха Панта* перевели из окружной тюрьмы Барейли в тюрьму Дехрадуна, небольшого города, лежавшего у подножия Гималаев. Новое место показалось Джавахарлалу едва ли не раем по сравнению с душным и пыльным Барейли, где в последние дни отметка термометра достигала 45 ° по Цельсию.

* (Пант Г. Б. (1887-1961) - аллахабадский адвокат, один из лидеров свараджистской партии.)

За невысокой стеной, окружавшей тюрьму, виднелся лес, простиравшийся на несколько километров и упиравшийся в подножие гор. У тюремных ворот горделиво высились четыре живописные смоковницы. Когда наступали сумерки, Джавахарлал подходил к стене и подолгу стоял там, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть спрятанные в деревьях огоньки Муссури, где он с родными обычно проводил летние месяцы, казавшиеся ему теперь такими безмятежными и счастливыми.

К январю 1933 года Пант и другие товарищи Неру по заключению вышли на свободу, и уже до своего освобождения Джавахарлал оставался в камере один. Газеты, доставляемые с опозданием на три-четыре дня, письма от родных и друзей, приходившие не чаще раза в две недели, как это было заведено администрацией тюрьмы, свидания с близкими, хотя и редкие, скрашивали одиночество Джавахарлала и приносили столь необходимую для него информацию из внешнего мира. Но новости, как правило, были весьма неутешительными и часто ввергали Неру в состояние уныния.

Движение гражданского неповиновения на этот раз так и не приняло массового характера из-за нерешительности руководства ИНК и из-за жестоких репрессий властей. Оно явно шло на убыль и наконец в мае 1933 года было приостановлено Ганди. Стихийные антифеодальные выступления крестьян в княжествах Джамму, Кашмире, Алваре были решительно и быстро подавлены с помощью английских войск. На закончившейся 24 декабря 1932 года третьей "конференции круглого стола" британское правительство вкупе с самыми реакционными представителями индийского общества обсудило проект закона об управлении Индией и, без особого труда протащив его через парламент, в феврале 1933 года опубликовало в своей "Белой книге".

Ознакомившись с проектом нового закона, который официальная печать пышно именовала "конституцией" и преподносила как очередной великодушный жест британского правительства, стремившегося подготовить неопытных индийцев к самоуправлению, Неру поймал себя на мысли, что не испытывает привычного возмущения или гнева. Он и не мог ожидать иного от правительства, позицию которого в отношении Индии так образно сформулировал в декабре 1930 года будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль: "Мы не намерены отказываться от этой самой блестящей и драгоценной жемчужины королевской короны, которая в большей мере, чем все наши прочие доминионы и владения, составляет силу и славу Британской империи". Перу хорошо запомнил эти слова...

23 августа 1933 года Перу перевели в тюрьму Наини, откуда через семь дней он вышел на свободу, чувствуя себя "оторванным и утратившим связь со своим окружением".

предыдущая главасодержаниеследующая глава



© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://india-history.ru/ "India-History.ru: История и культура Индии"